Общество

Воспоминания о сталинских репрессиях: «В 1930-е годы говорили, что жизнь как в трамвае: одни сидят, другие трясутся»

В ночь с 29 на 30 октября 1937 года в казематах внутренней тюрьмы НКВД по утвержденному Сталиным списку были расстреляны 132 представителя белорусской интеллигенции, в том числе 22 писателя
Аркадий Кулешов (справа), Змитрок Астапенко и Юлий Таубин (в центре) были неразлучными друзьями, но выжил под сталинским молохом только Кулешов. Фото: Архив "КП"

Аркадий Кулешов (справа), Змитрок Астапенко и Юлий Таубин (в центре) были неразлучными друзьями, но выжил под сталинским молохом только Кулешов. Фото: Архив "КП"

Между тем и репрессированные литераторы, и кровавые сталинские времена - это не только тема научных исследований, мемуарной и художественной литературы, но и драматичные исторические и литературные анекдоты.

Как надо писать

Писатель Ян Скрыган вспоминал, как в 1930-е, в период засилия в литкритике вульгарного социологизма, когда в любой момент можно было ожидать сурового и несправедливого осуждения, писатель Василь Коваль сказал в замешательстве:

- Душэўнасць больш за ўсё і небяспечная. Іменна яна павядзе за сабою ўсякія перажыванні, ваганні, няпэўнасці, а гэта ж і будзе называцца дробнабуржуазным самакапаннем. А можна пайсці і далей: душэўнасць - гэта душа, а душа - папоўства, ідэалізм. Вось паспрабуй і здагадайся, як трэба пісаць.

Впрочем, ломать голову Василю Ковалю пришлось недолго: вскоре его арестовали и расстреляли как члена контрреволюционной организации, якобы намеревавшейся оторвать советскую Беларусь от СССР. Расстреляли вместе с Анатолем Вольным, Платоном Головачем, Алесем Дударом, Михасем Зарецким, Валерием Моряковым, Зямой Пивоваровым, Василем Сташевским, Изи Хариком и Михасем Чаротом.

Когда грош цена

Говорят, для печально известного критика-вульгаризатора Лукаша Бендэ белорусский не был родным. Дочь Аркадзя Кулешова Валентина вспомнила, что Бендэ записывал за ее матерью Ксенией «деревенские» словечки. Платил за каждое такое слово по пятаку. За те пятаки Ксения покупала мороженое. Пока однажды муж ее сестры Платон Головач, в доме которого часто бывал Бендэ, не сказал:

- Ксана, Лукаш ужо не той чалавек.

Через два года Головача арестовали, а Кулешова перестали печатать, его семья перебивалась с хлеба на воду. От него под угрозой исключения из комсомола и Союза писателей потребовали развестись с родственницей «врага народа».

Надо сказать, что поэзия для Кулешова была прежде всего - еще перед женитьбой он предупредил невесту: «Ні каханне, ні сям’я ніколі не будуць для мяне важней за паэзію». И вот, рассказав теперь жене об угрозе исключения, Кулешов серьезно задумался.

- Што ж ты збіраешся рабіць? - спросила Ксения после продолжительного молчания.

- Усё застанецца як было.

- Але ж ты казаў, што паэзія для цябе важнейшая.

- Грош цана таму паэту, які здольны на здраду.

На Поэтичной

Поэты Юлий Таубин и Змитрок Астапенка были не просто друзьями Кулешова - они повлияли на его становление как поэта. Вместе они снимали квартиру в Минске, куда в начале 1930-х приходили молодые, но уже известные Кузьма Чорны, Владимир Хадыко, Платон Головач. Переулок, где жили трое друзей, даже окрестили Поэтичной улицей. Так и говорили: «Пайсці на Паэтычную да Аркашкі».

Однако не прошло и двух лет, как Таубин и Астапенка были арестованы. По странному совпадению, произошло это после того, как постоянным посетителем Поэтичной стал литературный критик Алесь Кучар. Правда, неизвестно, был ли он причастен к аресту двоих друзей, но поэт Станислав Шушкевич вспоминал, как сидел в одной тюрьме с Юлием Таубиным, арестованным в 1936-м во второй раз:

- Мяне раздзяляла з ім толькі столь. Некаторыя зняволеныя авалодалі марзянкай, перастукваліся. Але ў нейкі момант цераз дахавае акно я пачуў голас Юлія: «На стале перад следчым ляжыць артыкул Алеся Кучара «Вялікая перабудова». Мяне абвінавачваюць паводле гэтага артыкула. Прысуд будзе, відаць, суровы».

В той статье Кучар писал: «Не шукайце крамолы ў вершах Таўбіна, яна паміж радкоў». Крамолу действительно долго не искали - в 1937-м Юлия расстреляли.

«Аб мастацкай прозе»

Рассказ бывшего репрессированного поэта Сергея Граховского в записи журналиста Романа Ерохина. Однажды директор Белгосиздата Матузов сообщил:

- Будем издавать двухтомник Кучара!

Граховский, входивший в худсовет издательства, возразил:

- Тады спачатку выдайце поўны збор твораў, гэта значыць даносаў з 1937 года, Лукаша Бэндэ, а затым ужо й Кучара - у яго таксама набярэцца не адзін том даносаў на нашага брата, беларускага пісьменніка!

Кучара все равно издали. Под названием «Аб мастацкай прозе». Но - однотомник.

Фото: Архив "КП"

Фото: Архив "КП"

На советских позициях

Из книги «Пад сузор’ем сярпа і молата» писателя Бориса Саченко:

«Як вядома, улетку 1938 года ў Мінск прыехаў на пасаду першага сакратара ЦК КП(б)Б Панцеляймон Панамарэнка. З першых дзён ён пачаў шукаць кантактаў з рэшткамі яшчэ нерэпрэсаванай, непасаджанай у турмы, несасланай у лагеры, нерасстралянай беларускай творчай інтэлігенцыі. Адна за адной склікаліся розныя нарады, наладжваліся сустрэчы. Пра адну з такіх нарад ці сустрэч расказваў неяк у рэдакцыі часопіса «Полымя» Яўген Рамановіч. Тогда после речи Пономаренко «пра сумесную працу на карысць народа» в зале установилась тишина.

«- Няўжо ў вас няма чаго сказаць? - запытаў урэшце Панцеляймон Кандратавіч.

І тады падняўся Змітрок Бядуля. Ён на сустрэчы быў старэйшы (Коласа і Купалы чамусьці там не было) і, мусіць, адчуў неабходнасць сказаць, што думаў. І сказаў літаральна вось што:

- Таварыш Панамарэнка, пра што можна гаварыць, калі з кожным днём нас меншае. Засталася адна жменька. І тых бяруць… Днямі забралі Кузьму Чорнага, аднаго з лепшых нашых празаікаў. А ён жа цвёрда стаяў на савецкіх пазіцыях… Я таксама падрыхтаваўся, што мяне не сёння-заўтра забяруць, сабраў чамаданчык з усім неабходным… І кожны з нас так…

Змітрок Бядуля сеў. Зноў запанавала цішыня.

- А Кузьма Чорны сапраўды добры пісьменнік і стаіць на савецкіх пазіцыях? - спытаў Панцеляймон Кандратавіч у залы.

Зала пацвердзіла гэта кіўкамі галоў, галасамі.

Сустрэча на тым і скончылася. Але карысць ад яе была -Панамарэнка, кажуць, сам прачытаў некаторыя творы Чорнага, дамогся, каб яго выпусцілі з турмы, і, быццам, нават сустрэўся з ім, сказаўшы пры гэтым:

- Працуй, пішы, Мікалай Карлавіч. І не займайся больш антысавецкай дзейнасцю. А то зноў пасадзім…».

Впрочем, старший сын Якуба Коласа Данила Мицкевич пересказывал рассказ отца о том, как Пономаренко, пригласив народного поэта к себе, спросил, какого он мнения о Кузьме Чорном. Колас сказал, что это честный человек и замечательный писатель. Услышав это, Пономаренко тут же позвонил наркому внутренних дел Цанаве:

- Лаврентий Фомич, мнения совпадают. Освободить!

И действительно, после восьми месяцев тюремных пыток Кузьма Чорны был освобожден.

Максим Танк и Цанава

Во время сталинских репрессий у поэта Максима Танка возле дверей постоянно стояла подготовленная женой на случай ареста торба с сухарями. Танк вспоминал, как его несколько раз среди ночи забирали из дому и везли к наркому Лаврентию Цанаве. Однако не для того, чтоб арестовать: Цанава предлагал партию в бильярд, во время которой в сталинском духе любил расспрашивать о литературных делах. А уже ближе к утру поэта возвращали домой.

Писатель N.

1935 год. Из ссылки вернулся писатель N.

- Дадому зусім ці толькі ў адведкі? - спросил Янка Скрыган.

- Пагляджу.

- Пішаш?

- Пішу патрохі.

- Можа, па-руску ўжо?

- Не, па-беларуску.

- Мабыць, гэта вельмі цяжка - пісаць на той мове, за якую цябе пакрыўдзілі, - сказал после паузы Скрыган.

Когда через год Янку Скрыгана арестуют, следователь среди прочего припомнит ему эту его фразу - о белорусском языке и обиде. Во время разговора с бывшим ссыльным писателем N. никого третьего рядом не было.

Как в трамвае

Осужденный спецсовещанием НКВД как член контрреволюционной национально-демократической организации, Максим Лужанин некоторое время после освобождения жил в Москве. Была вторая половина 1930-х годов, самый разгар сталинско-бериевских репрессий. Лужанин вспоминал, что в то время любили повторять:

- Как жизнь?

- Как в трамвае: одни сидят, другие трясутся.

Минкультурный вопрос

После снятия всех обвинений дважды арестованный и дважды ссыльный Янка Скрыган смог наконец вернуться в Беларусь - это через 20 лет отсутствия. И сразу был восстановлен в рядах Союза писателей. И только в Министерстве культуры настороженно поинтересовались, не собирается ли он мстить?

Отечественные декабристы

Владимир Дубовка, Янка Скрыган, Сергей Граховский, Микола Хведарович, Алесь Звонак, Станислав Шушкевич, Рыгор Березкин - те литераторы, что уцелели, возвращались из сибирских лагерей в декабре 1956-го. Потому-то и называли их декабристами.

Мизансцена

- Сядай, сядай, даражэнькі, - пригласил Сергей Новик-Пяюн писателя Владимира Арлова, когда он впервые переступил порог дома автора сотни песен, некоторые из которых стали народными. Гость присел, а хозяин, которому давно шел девятый десяток, продолжал стоять. Арлов попросил присесть и Сергея Михайловича, но тот весело ответил:

- А я, даражэнькі, ужо наседзеўся. Сядзеў пры ўсіх: пры паляках, пры немцах, пры саветах…

Как потом узнал Арлов, такую сценку Новик-Пяюн, прошедший через немецкий лагерь смерти и через советскую Колыму, разыгрывал всегда, когда кто-то бывал у него впервые.