2018-02-21T18:30:55+03:00
КП Беларусь

Борис Заборов: «У меня три родины – Беларусь, Россия и Франция»

Его имя сегодня в Беларуси произносят через запятую после Шагала. Борис Заборов покинул нашу страну 28 лет назад.
Поделиться:
Изменить размер текста:

В 45 лет художнику пришлось начать с чистого листа в Париже - городе, который не одно столетие манил творцов со всего мира, но порой обходился с ними достаточно жестоко. Заборов смог покорить его и еще множество мировых столиц. В прошлом году его картина пополнила коллекцию одной из самых знаменитых картинных галерей Уффицы во Флоренции.

А триумфальное возвращение на родину случилось только сейчас. Полотно Бориса Заборова теперь есть и в Национальном художественном музее Беларуси. Хотя в России Заборов выставляется последние двадцать лет в лучших музеях. Беларусь персональную выставку художника только еще ждет.

Я ВСЕГДА ЗНАЛ, ЧТО ЭТО СЛУЧИТСЯ

- Борис Абрамович, этот приезд для вас неожиданный?

- И да, и нет. Я, конечно, предполагал, что это когда-то произойдет. Но случилось все неожиданно. Два месяца назад я был в Минске после очень долгого отсутствия и встретился с министром иностранных дел Сергеем Николаевичем Мартыновым по его инициативе.

- Вы специально приезжали для этой встречи?

- Ни в коем случае. Я приехал по семейным обстоятельствам, как я думал, инкогнито. Когда я сидел в кафе в вашем старом городе, нет - моем старом городе, раздался звонок. Это был Мартынов, он меня пригласил поужинать и начал тот разговор, который велся в течение многих лет в Париже - о выставке в Минске. К этим разговорам я уже привык, они никогда не заканчивались каким-то конкретным результатом. А вот Мартынов оказался другими человеком - энергичным, волевым и, видимо, обладающим какими-то возможностями. Он спросил у меня, каким образом можно получить хотя бы одну картину в коллекцию белорусского музея. Я сказал, что в Париже есть ассоциация, которая помогает в силу своих финансовых возможностей русским деятелям культуры, живущим за рубежом. Они приобрели у меня работу и подарили белорусскому государству.

- А что вы почувствовали, когда передача картины наконец состоялась?

- Усталость…

- А чувство торжества справедливости, реванш?..

- Нет-нет.

- …или, может быть, признание в Беларуси после мировой славы вообще не важно?

- Это все равно приятно, не буду лукавить. Но если бы это произошло лет 15 - 20 назад, я бы, наверное, вознесся. А сейчас я спокойно к этому отношусь. Я просто всегда знал, что это произойдет. При жизни, после жизни, но случится. Конечно, лучше при жизни. И должен сказать, что все это организовано было достаточно неплохо. Конечно, помпезно. Примерно, с такой же помпезностью меня отсюда выпроваживали 30 лет назад.

ОБЫСК В МАСТЕРСКОЙ БЫЛ В НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ

- Про ваш отъезд я слышала самые разные версии…

- Ну, расскажите мне.

- Кто-то говорит, что вас выжили из страны, кто-то утверждает, что вы уехали из-за творческой неудовлетворенности. Или это все вместе сложилось?

- Правильно. Это все вместе. То, что в Белорусском союзе художников, в этой среде мне было невероятно дискомфортно - факт. Но я думаю, что с годами бы притерся.

- А почему было дискомфортно, вы ведь были самым признанным книжным графиком?

- У меня сложились очень тяжелые отношения с советскими руководителями союза художников, да и с партийными лидерами, которые руководили культурой. Особенно тяжелые отношения были с персонажем по имени Михаил Савицкий, который по существу и руководил художественной жизнью союза художников. Вокруг такой фигуры всегда складывается своеобразная опрична.

К тому времени из всех книжных графиков я был один из самых успешных и принес Белорусскому союзу художников бесконечное множество международных наград. Вместе с тем самый тяжелый для меня момент - распределение мастерских. Уже не было художников даже среди молодых, которые бы не получили ателье. Кроме меня. В конце концов, я получил какую-то мастерскую. Что я буду вам рассказывать про каждодневное давление, трение иногда косвенное, какие-то напоминания, подложные письма, которые получало КГБ, как потом выяснилось? Обыск в новогоднюю ночь в мастерской - грубый, наглый.

- А что искали?

- Мой отец, взволнованный этой ситуацией, пошел на прием к какому-то гэбэшному чину. Тот ему сказал: понимаете, по нашим каналам никаких сведений о его антисоветской деятельности нет. Но мы получаем большое количество писем от его, намекнул, коллег. То же самое мне сказали в ОВИРе, когда я уже уезжал. Мне ведь не подписывали право на выезд. Оказывается, такого количества подметных писем они не получали ни на одного отъезжающего человека. Меня обвиняли в скупке икон, их перепродаже и тому подобном. Все это было тяжело, неприятно.

Тем не менее не это стало главной причиной отъезда. Мне всегда хотелось заниматься живописью. Я понял, что здесь это никогда не произойдет. Еще год-два, я и мечтать перестану. Никакой перспективы развития не предполагалось - книга за книгой. Я вошел в этот круговорот. У меня, безусловно, были привилегии - я мог выбирать из годового плана любую литературу. Согласитесь, это большой соблазн. Я понимал, что погрязну в этом. В какой-то момент решил все порвать и начать жизнь заново.

В ЖИЗНИ НУЖНО ПРИНИМАТЬ РЕЗКИЕ РЕШЕНИЯ

- Это часто называют кризисом среднего возраста?

- Да? Не думаю.

- Значит, творческий кризис.

- Творческого кризиса не было, потому что творчества не было. Я всегда знал, что в какой-то момент жизни нужно что-то менять, чтобы возродиться. Но знал это теоретически. Мы все знаем, что в нас запрятана огромная энергия, которая чаще всего не востребована в течение жизни. Потому что только экстремальные обстоятельства поднимают эту энергию.

- Страшно было?

- Страшно, но мне жутко нравится, когда страшно. Я никогда не понимал русскую поговорку: не суйся в воду, не зная броду. В моей юности был момент, когда с горы Ай-Петри, обидевшись на девушку, я ночью спустился напрямую в Алупку. Потом местные мне не поверили: там нельзя спуститься даже днем. Таких случаев у меня было много в жизни. В буквальном смысле я сунулся в воду, когда был еще студентом Ленинградской академии художеств. В конце мая мы сдавали экзамен, надо же, игра судьбы, по французскому языку. Был чудный майский день, на Неве только прошел ледоход, и пока не подошел мой черед, я спустился по ступенькам к воде. Вдруг вижу, что ко мне несет мощным течением человека. Я, недолго думая, бросился в эту ледяную воду. Оказалось, это огромный, пьяный солдат. Я не мог к нему даже подплыть - он бы меня утянул под воду. Нас несло к мосту лейтенанта Шмидта, течение там усиливалось, а вода была градусов семь, не больше. Это только в 20 лет можно так поступать. Когда он потерял сознание, я ухватил его за волосы, но понял, что сам пойду под воду. Мне потом рассказывали, что подобрали нас далеко по реке моряки американского флота, которые, если я не ошибаюсь, первый раз пришли в Ленинград. Очнулся я в общежитии, на моей кровати сидела наша очаровательная «француженка», в которую мы все были влюблены, и успокаивала: я вам выставила годовую отметку, все хорошо. Потом я получил грамоту от Ленинградского военного округа за спасение солдата на водах.

- А с французским у вас как?

- Никак, конечно. Приехал в Париж, зная два слова. Так что мой отъезд - такая же история.

ЕСЛИ УЕЗЖАТЬ, ТО ТОЛЬКО В ПАРИЖ

- Люди, которые уезжали в эмиграцию, прощались с родными, друзьями навсегда.

- Конечно. И в этом было мое спасение. Потому что я смотрю сейчас на своих коллег, которые приезжают в Париж, многие живут там. Но психологическое их состояние совершенно иное, они в любой момент могут вернуться в свою московскую квартиру, свою минскую мастерскую. Это не то. Я себя так хорошо подготовил к тому, что жизнь кончилась, впереди ожидает только каторжный труд. Если очень повезет, то, может, и выживу. Никаких иллюзий не было. Это замечательно иногда. Замечательно, что я трезво смотрел на ситуацию. Я приехал в Париж, где меня никто не ждал. Это мазохистское удовольствие - смотреть на ночной Париж из окна. Море огней, и ни в одном окне никто не подозревает о твоем существовании.

- А то, что это будет Париж?

- Этот выбор был сделан в раннем детстве. Не в том смысле, что я уеду в Париж. А если уезжать, то только в Париж. Поэтому, когда я приехал в Вену и нас стали окружать все эти еврейские организации, я даже был возмущен - я собираюсь только в Париж. Нас принял Толстовский фонд, это совсем другая организация, которая очень строго следила за контингентом людей, которых они принимают под свое покровительство. Это должны быть люди искусства. У нас все в этом смысле было хорошо: я художник, моя жена - дочь репрессированного русского поэта Бориса Корнеева.

- Вы зачеркнули всю свою прежнюю жизнь…

- Полностью. Я дал себе слово никогда не возвращаться к книжной графике. Ни при каких обстоятельствах. И нарушил его только один раз - Володя Рецептер, который руководит пушкинским домом в Санкт-Петербурге, решил издать все «Маленькие трагедии» Пушкина в отдельных маленьких изданиях. И уговорил меня оформить «Скупого рыцаря».

У МЕНЯ ТРИ РОДИНЫ – БЕЛАРУСЬ, РОССИЯ И ФРАНЦИЯ

- Сейчас многим будет удобно называть вас белорусским художником.

- Этот вопрос мне задают везде и всегда. Я хочу ответить на него ясно и определенно. Да, Беларусь - моя родина, здесь родился мой дед, отец, мой сын, дочь, здесь могила моего любимого младшего брата, здесь мои друзья. Я прожил здесь первую половину жизни. Но учился я в России. За последние 20 лет Россия проявила ко мне впечатляющий интерес, у меня прошли крупные выставки и в Пушкинском музее, и в Третьяковке, и в Манеже. 28 лет живу во Франции, где я стал тем художником, который есть сейчас. Франция - тоже моя родина, какой она стала для множества художников со всего мира. Поэтому идея гражданина мира мне всегда была близка и симпатична. А если бы я назвал себя белорусским художником, это была бы неправда, это было бы лукавство. Пусть этим занимаются патриоты, которые потом выдергивают этих художников и начинают спорить, кому он принадлежит.

- Так у нас сейчас называют белорусским художником Шагала…

- А в тот год, когда я уезжал, выходил очередной том Большой советской энциклопедии Беларуси на букву Ш. И шла дискуссия на страницах всех белорусских газет, как будто не было иных проблем - включать или не включать в нее Шагала. А через 15 лет белорусское государство пригласило меня в Витебск на торжества по случаю его 100-летия. Мы живем в абсурдное время.

- Последний вопрос: будет ли выставка в Минске?

- Похоже, что да. Все сдвинулось как-то энергично.

ДОСЬЕ «КП»

Борис ЗАБОРОВ родился в Минске в 1935 году в семье художника Абрама Заборова. Учился в Минском художественном училище. В 1955 году поступил в Ленинградскую академию художеств. Закончил Суриковский институт (Москва) в 1961 году.

Выставлялся в галереях Парижа, Токио, Германии, Канады, Италии.

ЭТО ГУМНО Я РИСУЮ КАЖДЫЙ ГОД УЖЕ 28 ЛЕТ

- А кто выбирал картину?

- Я ее специально написал для музея.

- Когда?

- В течение этих двух месяцев после разговора с Сергеем Мартыновым.

- Неужели беседа с высоким чиновником может так вдохновить?

- Источник вдохновения - это мои прогулки по Беларуси. Я решил, что сделаю именно такую работу. Дело в том, что это гумно я пишу, пожалуй, каждый год. 28 лет живу вне Беларуси, значит, 28 этих полотен разбросано по миру, почему-то больше всего его любят в Японии. Меня интересует не столько это архитектурное сооружение, само по себе непритязательное, сколько то, что я вижу вокруг. В свое время я много путешествовал по Беларуси и чаще всего останавливался на сеновале. С запахами сена, дыханием коров связаны очень приятные воспоминания. Поэтому, когда я устаю от своих персонажей многочисленных, от встреч и диалогов с ними, я возвращаюсь к этому мотиву. Когда я его пишу, я пишу не сам сарай, а прогуливаюсь вокруг и вижу значительно больше - озеро Нарочь, на котором я вырос, дорогу справа куда-то на Поставы… Вот так это происходит.

ОЧЕНЬ ЛИЧНОЕ

МЕНЯ ГИПНОТИЗИРУЮТ СТАРЫЕ АЛЬБОМЫ

Я убежден, что любая случайность - это закономерность. Я привез из Минска небольшую коллекцию старых фотографий, я всегда их любил и собирал. Меня эти старые альбомы гипнотизируют, всегда хочется придумать жизнь этим людям. Вот такая шизофрения. И когда я оказался в состоянии, близком к мысли о самоубийстве, потому что я нес колоссальную ответственность за семью, которую я вытянул, понял, что если я не состоюсь, то этого не переживу. И просматривая свой багаж, наткнулся на папку. И так это закрутилось.

Еще больше материалов по теме: «Беларусь: История Беларуси»

Подпишитесь на новости:
 
Читайте также