2019-02-15T16:57:10+03:00
КП Беларусь

Эмигрировать из CССР семье художника Бориса Заборова помогли Кулешов и Бровка

Сегодня в европейском реализме художник из Беларуси Борис Заборов - фигура первого эшелона. Но в 1980-м, когда он эмигрировал из СССР, коллеги клеймили его на все лады и рассылали доносы.
Поделиться:
Борис Заборов в ставшем ему близким парижском дворике. Фото: Дина ЩЕДРИНСКАЯ, Wikipedia.orgБорис Заборов в ставшем ему близким парижском дворике. Фото: Дина ЩЕДРИНСКАЯ, Wikipedia.org
Изменить размер текста:

«Комсомолка» полистала страницы недавно вышедшей автобиографии художника и с разрешения мастера поработать с книгой и издательства «Вита Нова» выбрать несколько ярких эпизодов, связанных с Беларусью. Да, мемуары Бориса Заборова изданы в России. у нас их можно заказать только через интернет.

Жизнь Бориса Заборова в искусстве делится на до- и постэмиграционную. В Беларуси и в СССР он к 45 годам стал одним из самых популярных книжных графиков: издания Купалы и Коласа, Шекспира и Уайльда, Пушкина и Достоевского мы с детства знаем в его оформлении. А вот живописный успех к художнику пришел в Париже - его полотна оценивают в десятки тысяч евро и выставляют в лучших музеях мира, от Эрмитажа до венского Альбертина. В 2018-м флорентийская Академия изящных искусств избрала Заборова почетным академиком - первым из рожденных в Беларуси. Этим событием и завершается недавно изданная автобиография художника «То, что нельзя забыть»…

- Для этих воспоминаний я выбрал память чувств и эмоций, - говорит 83-летний художник о своей книге. - Вспоминаю не порядок действий, а то, что высвечивается.

1. Мемуары Бориса Заборова изданы в России. В Беларуси их можно заказать только через интернет. Фото: Издательство "Вита Нова"

1. Мемуары Бориса Заборова изданы в России. В Беларуси их можно заказать только через интернет. Фото: Издательство "Вита Нова"

А высвечивается, например, предвоенный Первомай в Минске. Отец, художник Абрам Заборов, получил приглашение на трибуну у Дома правительства. «Я, папа и все вокруг кричали «ура!». Потом пошли люди, нарядные, красивые, веселые. Они пели, танцевали и несли на длинных палках портреты. Некоторых я узнавал, усатых и лысых. Я их видел в своей светлой комнате у папы на мольберте. Папа называл их кормильцами. Эту иронию я смог оценить позже, после войны».

21 июня 1941-го 5-летнего Бориса с младшими братьями увезли на дачу под Логойск, а назавтра началась война. Когда стали бомбить Минск, пишет Заборов, «запах едкого дыма мы чувствовали в 40 километрах», «а отчаяние взрослых, особенно моей мамы, вселяли страх и ужас». Ночь Эсфирь Заборова провела на дороге, и к утру сквозь туман миражом там возникли фигуры ее мужа и сестры, которые случайно встретились в «объятом паникой Минске».

Заборов-старший в суматохе эвакуации устроил семью в грузовик, шедший к железной дороге в Борисове. В пути машина наткнулась на немецкий танк, который в нее, однако, не выстрелил. На станции людей посадили на открытые платформы товарняка, но на ближайшем мосте через Березину его расстреляли два немецких самолета. В суматохе мать потеряла Бориса. Только к утру нашла его без одного сандалика, исцарапанного и трое суток молчавшего.

Со второй попытки под бомбежками поезд добрался до Орши, там Абрам Заборов ушел на фронт. После месячной дороги беженцы попали в уральский Чермоз. Есть там было нечего, вспоминает художник, кроме замерзшей в бочках красной икры: ее ведро меняли на кусок хлеба. Летом 1943-го беженцы перебрались на пароходе в Москву, затем отец перевез семью в Украину, где служил. В 1945-м Заборовы вернулись в Минск - «пепелища, одиноко бродящие потерянные фигуры людей, бездомные собаки. Когда опускалась ночь, над обездоленным миром возникал в черном пространстве белый призрак уцелевшего Театра оперы и балета, потерявшего масштаб в уничтоженном городе».

Из окна полуподвальной квартиры на Комсомольской Борис видел строящийся проспект и появившееся первым на нем здание Министерства госбезопасности - «огромное над развалинами, желтенькое, веселенькое, с размахом крыльев на два квартала». А еще парнишка прятал взгляд от инвалидов на костылях и протезах: «Самые страшные картины послевоенной улицы - инвалиды без ног на сколоченных из досок платформах на стальных подшипниках. Выставив вперед обрубленные культушки, отталкиваясь от асфальта деревянными колотушками, они с грохотом прокатывались мимо окна».

Борис Заборов в 1959-м (слева) и с женой Ириной спустя 35 лет в Токио на открытии одной из первых знаковых для художника выставок. Фото: Эхо Москвы

Борис Заборов в 1959-м (слева) и с женой Ириной спустя 35 лет в Токио на открытии одной из первых знаковых для художника выставок. Фото: Эхо Москвы

Пронзительно Заборов рассказывает о юношеской любви. Это чувство он питал к известной в будущем белорусской художнице Нинель Счастной, сокурснице по училищу. Живописец вспоминает, как вызвался носить тяжелый этюдник Нели, мыть ее кисти к занятиям - он жил в коммуналке в центре, она - в пригородной тогда Лошице. «В моем воображении она преображалась в сказочную принцессу. Я же, в пиджачке из перекроенного мамой отцовского кителя, никак не был похож на принца», - вспоминает Заборов.

Борис за Нелей поехал поступать в ленинградскую Академию художеств. Счастная туда попадала по республиканской квоте, а вот Заборов с первого раза не поступил, зато попал в школу для одаренных детей и через год стал студентом. Но у отношений со Счастной не было продолжения.

БЫКОВ 20 ЛЕТ ЧУВСТВОВАЛ ВИНУ ПЕРЕД ЗАБОРОВЫМ

Учеба в Ленинграде, а затем в Москве стала для Заборова определяющим временем, «рубежом в самосознании». На страницах книги он признается: после диплома «мысль о неизбежном возвращении в Минск щемила сердце». И первое, что он увидел в Союзе художников БССР, - как коллеги читали на стенде утвержденные названия картин к выставке. Там же - фото героев соцтруда, колхозниц и доярок для портретов.

«Такого уровня рабства я все же не предполагал. Мне стало ясно, что никогда на это не подпишусь, не положу добровольно голову на эту гильотину. Уж если иллюстрировать, то литературу». И в первом же издательстве, куда Заборов заглянул, уже засветившемуся в годы учебы художнику предложили оформить две книги.

Художник вспоминает о минских встречах с Булатом Окуджавой, Александром Галичем, Вениамином Смеховым. В его кругу общения - поэты Рыгор Бородулин, Валентин Тарас, Наум Кислик, прозаики Алесь Адамович и Василь Быков. Кстати, почти на 20 лет между Заборовым и Быковым висела недосказанность. Во второй половине 1970-х народный художник Михаил Савицкий выставил цикл картин о войне. Быков написал статью для главной советской газеты «Правда», где говорил о каждой картине, кроме одной - «Капо». Быков умолчал, как пишет Заборов в книге, «о той, на переднем плане которой был изображен бульдозер, сваливающий на зрителя мертвые тела белокурых славянских девушек, а по кулисам симметрично - слева фигура эсесовца с полной выкладкой, справа - черносотенно-карикатурный, с желтой звездой на полосатой робе, еврей с подобострастной улыбочкой - чего, мол, еще изволите...».

Тогда Заборов написал письмо Быкову со своей оценкой картины Савицкого и личности художника (речь, вероятно, о проявлениях антисемитизма. - Ред.). Быков не ответил на послание и с художником до его отъезда из Минска не встречался. Но в 1990-х писатель признался: «Получив письмо, был им раздражен чрезвычайно. Мальчишка, мол, не нюхавший пороха, учит меня жизни. Но другой голос мне говорил: а ведь он прав. Это раздражало еще больше, и я не ответил… Наконец могу об этом сказать и снять с души груз».

Иллюстрации Заборова к «Кроткой» Достоевского (вверху) и к «Сымону-музыке» Коласа. Фото: nlb.by

Иллюстрации Заборова к «Кроткой» Достоевского (вверху) и к «Сымону-музыке» Коласа. Фото: nlb.by

Заборов занимался живописью для себя и книжной графикой для заработка как «относительно нейтральной территорией». Однако для художника уже к концу 1960-х недовольство своим положением стало хроническим неврозом, хоть и имел высокие гонорары и относительную независимость.

«Меня любили... Это в будущем вызвало непонимание у одних, злобу и раздражение у других. Чего, мол, еще ему не хватало? - пишет Заборов. - Мне нравилась комфортабельная жизнь - пришло время платить по счетам. В середине 70-х я был серьезно болен; избалован удобствами жизни по советским меркам: у меня хорошая семья, деньги, машина, известность и привилегии в издательствах».

Художник пообещал себе перестать «комментировать картинками чужие тексты». Но судьба послала ему, как говорит Заборов, искушение - международный конкурс графики по произведениям Достоевского. Его серия офортов к повести «Кроткая» победила, в Дрездене издали книгу с этими работами - всего 120 экземпляров, которые требовалось подписать. Но Заборова не выпускали из Союза даже в социалистическую ГДР: то сообщали, что художник болен, то предлагали прислать кого-то другого для подписания «офшортов», как говорилось в одном из писем. Разрешение выдали после обращения жюри конкурса к властям СССР.

ДЕЛО С ДОНОСАМИ НА ХУДОЖНИКА В 1990-Х СТОИЛО $100

«Мне кажется, что именно тогда слово «эмиграция» впервые легким сквознячком коснулось моего сознания», - признается Заборов. А реальные очертания приобрела, когда у художника в мастерской под Новый, 1978 год провели обыск - Заборов с порога определил, что в мастерской хозяйничали незваные гости. Отцу Заборова в КГБ сказали: претензий к сыну нет, но круг его общения - «люди не наши». «Поступают нам сигналы на вашего сына, и мы обязаны реагировать», - вспоминает художник услышанное от отца.

Когда семья решилась на переезд, Заборов отказался подавать документы, пока родные не пересекут границу СССР. И не зря: после получения визы брату художника потребовалась мелкая справка, но ему постоянно отказывали в ней. Когда обычно спокойный брат вспылил, его отправили, пишет Заборов, в «городскую Бастилию» - СИЗО на Володарского, минский тюремный замок. «Над семьей нависла беда. Сколько было затрачено моей, уже на пределе, нервной энергии, красноречия, чтобы убедить мать и отца, жену брата с маленьким ребенком - уехать. Я знал, что только их отъезд развяжет мне руки».

Середина 60-х, на фото слева направо – Рыгор Бородулин, Василь Быков, болгарский переводчик Найден Вълчев, Борис Заборов. До разлада Быкова и Заборова 10 лет. Фото: Архив

Середина 60-х, на фото слева направо – Рыгор Бородулин, Василь Быков, болгарский переводчик Найден Вълчев, Борис Заборов. До разлада Быкова и Заборова 10 лет. Фото: Архив

Через знакомую актрису Горьковского театра, дочь высокого чина КГБ БССР, Заборов узнал: дело в ведении МВД. Друг художника, поэт Наум Кислик, обратился к народному поэту Аркадию Кулешову, который позвонил другому народному, Петрусю Бровке - герою соцтруда и близкому к партийной верхушке. Бровка, по словам Заборова, встретился с первым секретарем ЦК КПБ Петром Машеровым. После этого брата художника отпустили - суд после двух месяцев в тюрьме присудил ему символический штраф на сумму четырех бутылок пива. Через пару дней тот покинул пределы СССР.

Но самому Борису Заборову всячески задерживали выезд. Начальник минского ОВИРа говорил: «Я давно выдал бы визу Заборову, но… Мы в ОВИРе не получали такого количества подметных писем. Мы обязаны реагировать». Эти письма строчили коллеги-художники. Кстати, вспоминает Заборов, во время приезда в Минск в 1990-х ему предлагали выкупить из архива КГБ дело с письмами-доносами за $100. Он отказался.

В октябре 1980-го Заборов, его жена Ирина (дочь репрессированного поэта Бориса Корнилова), их сын и дочь прибыли в Вену, в мае 1981-го - в Париж, где к Заборову с первых работ пришла слава и внимание галеристов. Сейчас выставка его живописи - событие. Кроме того, порой он создает костюмы к постановкам в главном парижском театре «Комеди Франсез». А самой известной его картиной, пожалуй, стала работа «Художник и его модель», попавшая в коллекцию галереи Уфицци, собирающей портреты с XVI века.

На родине Заборов бывал несколько раз. Впервые после эмиграции - в 1994-м. Художника пригласили от Минкультуры на мероприятия к 100-летию Марка Шагала: «Воистину сюрреализм нашей эпохи… Уезжая из Беларуси навсегда (в чем не было ни малейшего сомнения), я, лишенный гражданства за 14 лет до того, был приглашен почетным гостем на родину. В год моего отъезда в эмиграцию велась яростная полемика на страницах республиканской прессы: включать или не включать имя Шагала, как белорусского художника, в выходящий к тому времени том большой Белорусской энциклопедии на букву «Ш»…» О своем пребывании Заборов вспоминает: «Из меня лепили звезду с не меньшим энтузиазмом, чем «бегущую крысу с тонущего корабля» в дни отъезда из Минска». Но на ужин в бывшем люксе для партийной элиты Заборов собрал всех знакомых художников, в том числе бывших гонителей, объяснив: «Именно они сделали для меня то, чего не могли бы сделать друзья всем скопом…»

Среди немногих работ мастера, хранящихся в Беларуси, - картина «Первое причастие» в коллекции "Белгазпромбанка" и "Гумно" в Национальном художественном музее. Фото: artbelarus.by, artmuseum.by

Среди немногих работ мастера, хранящихся в Беларуси, - картина «Первое причастие» в коллекции "Белгазпромбанка" и "Гумно" в Национальном художественном музее. Фото: artbelarus.by, artmuseum.by

В Беларусь Заборов приезжал и после, но его работ в Беларуси совсем немного - в коллекциях Музея Шагала в Витебске, Национального художественного, в корпоративной коллекции Белгазпромбанка. Почтенный возраст художника - не помеха работе: и сегодня Заборов в своей парижской мастерской с утра до вечера. Живет он возле знаменитого кладбища Пер-Лашез вместе с женой Ириной Борисовной в тихой квартире. Их браку около 60 лет.

Автор благодарит супругу художника Ирину Борисовну Заборову за ценные советы в процессе работы с темой.

Подпишитесь на новости:
 
Читайте также