2019-05-05T12:48:41+03:00
КП Беларусь

«Баба с дедом! Благодаря вам даже воздух в моем деревенском детстве был концентрированной любовью»

Огурец с грядки, качели, я - дедов хвост и бабина болботуха… Я помню это счастье!
Поделиться:
Комментарии: comments1
Сегодня журналисты «Комсомолки» рассказывают о тех близких, которых потеряли, но не забыли. Фото: личный архивСегодня журналисты «Комсомолки» рассказывают о тех близких, которых потеряли, но не забыли. Фото: личный архив
Изменить размер текста:

Радуница - день, когда мы вспоминаем наших умерших. Едем на кладбище, приносим цветы, вытираем пожелтевшую фотографию на памятнике… И в душе снова и снова прокручиваются слова, которые так хочется сказать, но уже некому.

Сегодня журналисты «Комсомолки» рассказывают о тех близких, которых потеряли, но не забыли. И это настоящие истории любви.

Говорят, на Радуницу не нужно плакать, только радоваться, что наши умершие уже в лучшем мире. Нам остались только приятные воспоминания о них. И я помню.

Помню деревенские утра. Просыпаться с петухами на высокой кровати с огромными подушками. Прислушиваться, как за стенкой делает пип-пип-пи-и-и-п радио, потом играет гимн. Шаркает кирзовыми сапогами дед (спит он в них, что ли?). Звякает дверная клямка - одна, вторая. Дед на крыльце откашливается, а я пытаюсь представить, как там, на улице: хоть бы не дождь - качели намокнут!

Фото: личный архив

Фото: личный архив

Надо срочно бежать за дедом, чтобы не пропустить все самое интересное: как он будет давать свиньям, сыпать пшено курам, совать сено в клетки кролям. Рубить дрова, носить дрова, огромным длинным ножом и в холщовых рукавицах резать крапиву для супа хрюшам, точить нож, развешивать по гвоздикам всякое барахло в гараже.

Встаю. Подсматриваю в приоткрытую дверь, как в своей комнате шорхаецца баба. Смотрится в маленькое круглое зеркальце, пригребает редкой расческой седые волосы и накладае хустку.

- Чого вскочыла, лягай, шче рано, - баба сурово разговаривает с моим отражением в зеркале.

- Я поспала уже!

Натягиваю лосины, кофту, на веранде сую ноги в абы какие кроссовки, в квадратиках за занавесками выглядываю деда.

На улице свежо. Ноги промокают, едва я прыгаю с каменного крыльца в траву - еще не высохла роса.

- Деда! Ты где? - Несусь по двору.

Быстро умываюсь возле колодца. Вода холодная, но надо просто зажмуриться, задержать дыхание - и затопить глаза водой из ладошек. А потом это все растереть вафельным полотенцем.

- Тут я, - отвечает дед непонятно откуда.

Сидит на колоде под сараем, задумчиво курит папиросу, плотный белый дым висит над ним как облако. Сажусь рядом на корточки, молча щипаю одуванчики - это как бы для кроликов, но на самом деле, чтобы просто составить деду компанию. Я - дедов хвостик.

- Ходы но йисты! - баба кричит из летней кухни. Она ходит на палочках, ноги больные, но как она так быстро успела приготовить завтрак?

Фото: личный архив

Фото: личный архив

Дед кроит хлеб. Ест алюминиевой ложкой яичницу со шкварками. Я тыкаю чайной ложечкой в вареное яйцо в мешочек и наблюдаю, как дрожит белок. Как тот кот: сначала - поиграться, потом только съесть. Срезаю ложкой макушку яйца - и по скорлупе и по рюмке течет желтый-прежелтый желток.

- Деда, а из этого яйца тоже мог быть цыпленок? А он был бы такой же желтенький? А почему тогда яйцо жидкое? А цыпленок может зародиться, пока варится яйцо? А почему нет? А это считается, что я съела цыпленка? А он может зародиться у меня в животе?

Когда-то мама рассказывала, что дед мог за болтовню за столом ударить ложкой в лоб, но мне хватает смелости проверить эту теорию.

- Ешь, болботуха, - говорит, и улыбается морщинками вокруг глаз. Отрезает горбушку черного хлеба-кирпичика, прямо с ножа дает мне.

Потом мы пьем крепкий сладкий чай с белым хлебом-кирпичиком. Я - из маленькой эмалированной кружки, дед - из большой. Дед сёрбает, баба шуршит пакетами возле буфета.

- На тоби ляготки, - достает сладости.

- Давай все сюда, что ты там сховала, - «раскулачивает» бережливую бабу дед. Он тоже любит сладкое.

Высыпает на стол конфеты «Барбарис» (невкусные), «Дюшес» (если других нет, то эти пойдут) и ирис «Кис-кис» (так крошатся, что хочется выплюнуть и проверить, не зажевалась ли случайно обертка). И шоколадные пряники! Вот они - пища богов! Дед их не ест, это - мне. Дед мажет на хлеб повидло.

После завтрака встает, смотрит на часы - не наручные, а такие с крышечкой, которые лежат в кармане и прикреплены к поясу цепочкой. В 10 часов пора давать свиньям!

- Пойдешь со мной хрюшек кормить?

- Иду! - пихаю последний пряник за щеки, пока дед пристраивает на макушке кепку.

Фото: личный архив

Фото: личный архив

Сначала - все хозяйские дела. Потом - сходить в деревенский магазин за хлебом. Дед тяжело ступает сапогами по асфальту, я качусь на своем красном трехколесном велосипедике, в парадно-выходной панамке, кручу педали как можно быстрее, чтобы не отставать - у деда шаг широкий.

Паркуюсь под магазином, пока деда приветствует чуть ли не вся деревня.

- О, Семеныч, до тэбэ внучка прыйихала - я вчора чув, як вона спывала, шчо в ей душа болыть, - смеются соседи.

Дед сверкает золотым зубом, мол, да, внучка у меня такая потешная.

Мы возвращаемся, и я, наконец, сажусь на качели. Их дед для меня сделал, любимые мои качели. Набираю высоту - и в деревенскую тишину врывается мой хит: песня про «душа болит, а сердце плачет, а путь земной еще пылит, а тот, кто любит, слез не прячет, ведь не напрасно душа болит». Потом все детские песни, которые знаю, все взрослые песни, которые знаю, потом песни из рекламы. Затем я нараспев рассказываю обо всем, что вижу перед собой. Главное - как можно громче: я же пою для деда. И для всей деревни заодно, чтоб знали, что к Семенычу приехала великая певица.

У бабы с дедом я не в гостях, я - дома, мне здесь не скучно, не то, что в городе. Я могу делать все что угодно - даже есть грязную морковку с огорода, даже делать болото возле колодца, даже лазить по яблоням, даже стоять над душой, пока дед рубит дрова, даже в тачке с песком кататься, даже гонять палкой тритонов и лягушек в канаве и выгонять из нее соседских гусей. И никаких забот. И-де-аль-но.

Деда с бабой давным-давно нет, но я про них и про детство в деревне иногда вспоминаю. Возможно ли это - испытать еще хотя бы раз то абсолютное счастье? Когда каждая травиночка - это восторг и удивление. Когда горбушка хлеба с водой, огурец с песком и червивое яблоко - это самая вкусная в мире еда. Когда сон в гусиных подушках такой крепкий, что уже в 6 утра хочется скорее бежать навстречу открытиям, которые принесет новый день. Когда даже воздух - это концентрированная любовь, и ею дышат, она пробирается под одежду и щекочет кожу. И, главное, в этом большом пространстве, которое только можно объять взглядом, так тепло, безопасно и хорошо, как у мамы в животике.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

«Он семь лет прожил без ног, но ездил на квадроцикле и мастерил ульи»

Я три года собиралась написать о своем дедушке, о его юморе и его пчелах - и прочитать вслух, чтобы он улыбнулся. Не успела. Пишу сейчас… (читать далее)

«Как ты там, папа? Слышишь ли, как играет на пианино твоя внучка?»

Я просто живу, а жуткой тоской по тебе накрывает в самый неожиданный момент… (читать далее)

«На мою свадьбу бабушка откладывала с пенсии по 5 долларов»

Как можно любить, не ожидая чего-то взамен, она показала нам своим примером (читать далее)

«Тебе было всего 53. И спустя пять лет после смерти ты все еще снишься мне, папа»

С самого раннего детства главным авторитетом для меня был мой отчим Сергей (читать далее)

Подпишитесь на новости:
 
Читайте также