2019-05-29T18:18:19+03:00
КП Беларусь

«Астатняе, даруй, мне не так важна»: Последнюю книгу Геннадий Буравкин увидел перед самой смертью

«Комсомолка» узнала, какой была последняя просьба автора десятков любимых стихов, песен и, конечно, знаменитой «Калыханкі» из одноименной телепрограммы
Сергей ШАПРАН
Поделиться:
Буравкин Геннадий Николаевич - белорусский писатель, сценарист, общественно-политический деятель. Фото: Сергей ШАПРАНБуравкин Геннадий Николаевич - белорусский писатель, сценарист, общественно-политический деятель. Фото: Сергей ШАПРАН
Изменить размер текста:

В ту последнюю осень на любимой даче Буравкина в Крыжовке упала сосна. Геннадий Николаевич выходил из дома, и сделай он еще хоть шаг, погиб бы. Вторая сосна упала в январе 2014-го в тот день, когда он лег в больницу. Буравкин отнесся к этому как к символу неизбежной беды. И вот теперь был май 2014-го. Геннадий Николаевич умирал. Он даже знал, сколько именно ему еще осталось - ровно две недели. Его не стало 30 мая.

У БУРАВКИНА БЫЛО ТРИ ПРОСЬБЫ

Буравкин позвонил днем 15 мая. «Сярожа, добры дзень! Як твае справы?» - его голос в трубке был полной неожиданностью. Я знал, что он тяжело болен, что никого не хочет видеть, кроме родных, и вдруг - сам звонит… Геннадий Николаевич попросил прийти не откладывая. На вопрос о здоровье ответил другим, тяжелым голосом: «Давай не будзем пра гэта».

В 1960-х молодые поэты Геннадий Буравкин (справа) и Анатолий Вертинский (в центре) собрали подписи в поддержку Василя Быкова (слева), который после повести Мертвым не баліць оказался в опале. Фото: Владимир КРУК

В 1960-х молодые поэты Геннадий Буравкин (справа) и Анатолий Вертинский (в центре) собрали подписи в поддержку Василя Быкова (слева), который после повести Мертвым не баліць оказался в опале. Фото: Владимир КРУК

Когда я пришел - даже его жена Юлия Яковлевна не знала, какая возникла потребность во мне, - Буравкин встретил меня, не вставая с постели. Болезнь не пощадила его - было очевидно, что идет отсчет последних дней. Об этом он сам заговорил сразу и без обиняков. Сказал, что чувствует, что скоро уйдет, поэтому у него три просьбы ко мне.

Одна из них: на письменном столе лежит тетрадь со стихами последних лет. «Гэта самае важнае і дарагое для мяне - вось гэтая кніжка, - говорил Буравкин. - Калі яна будзе выдадзена, прычым выдадзена як мага хутчэй, астатняе, даруй, мне не так важна». Правда, новые стихи были не в одной, а в двух тетрадях, вверху каждой значились даты: «ІХ.2009 - Х.2011 г.», «Х.2011 г. - »; последнее стихотворение датировалось 21.ХІІ.2013.

С супругой Юлией Яковлевной Геннадий Николаевич прожил счастливую жизнь. Фото: Сергей ШАПРАН

С супругой Юлией Яковлевной Геннадий Николаевич прожил счастливую жизнь. Фото: Сергей ШАПРАН

Вторая просьба была столь же неожиданной: Буравкин просил, чтобы я приходил ежедневно, и мы беседовали под запись. Геннадий Николаевич так и не написал воспоминаний, хотя его ближайшие друзья Василь Быков и Рыгор Бородулин не раз говорили ему об этом. Но сначала не брался за мемуары, поскольку считал, что время еще не пришло. Помню, как сказал однажды: «Калі Васіль напісаў успаміны, я зразумеў, што ён пастарэў. У мяне ж такога адчування яшчэ няма». Однако вскоре вдруг признался, что и для него наступило это время, и даже название нашел для книги - «Вузлы памяці».

Впрочем, воспоминаний под таким названием он так и не написал, так как отнесся к этому мистично-фатально - объяснял мне, что его самые близкие друзья Василь Быков и Валентин Болтач умерли вскоре после того, как написали мемуары. В этом он видел предопределенность и, стремясь перехитрить судьбу, откладывал до последнего, когда и откладывать стало некуда.

И третья просьба, с которой Буравкин начал: «Там, у другой шуфлядзе, злева, мае дзённікі. Дазваляю табе падрыхтаваць іх і надрукаваць праз пяць гадоў, як…» - тут он осекся, так и не сказав, через пять лет «пасля чаго». О существовании дневников не знал никто. Даже Юлия Яковлевна.

Петр Машеров назначил Буравкина на ключевой пост - главы Белтелерадио. Фото: семейный архив Буравкиных

Петр Машеров назначил Буравкина на ключевой пост - главы Белтелерадио. Фото: семейный архив Буравкиных

«…УЗГАДВАЮ АСІРАЦЕЛЫМ СЭРЦАМ СВАІХ СЯБРОЎ САМОТНЫХ ГАЛАСЫ…»

В те солнечные, с ливнями, майские дни мы вспоминали с Геннадием Николаевичем прежде всего Рыгора Бородулина, которого не стало совсем недавно, и потому Буравкину было больно говорить о своем давнем, еще с университетской поры, друге. «Гэты боль яшчэ вельмі блізкі, - пояснял он и продолжал уже в ответ на мои расспросы: - Сябраваць з ім было няпроста, таму што з яго вылазіў востры і задзірысты характар, але мы сябравалі. А з узростам ён стаў як бахматы чмель. Ён стаў мудры…»

Говорили, конечно, о Василе Быкове. Позже, когда скажу, что недаром он жизнь прожил, Геннадий Николаевич согласится: «Не, не дарэмна». И прежде всего назвал защиту Быкова в 1966 году, когда в разгар кампании шельмования его повести «Мёртвым не баліць» молодые поэты Геннадий Буравкин и Анатоль Вертинский, написав в ЦК КПБ письмо в защиту Быкова, собрали под ним подписи более чем полусотни литераторов.

Еще вспоминали ушедших Алеся Адамовича, Петруся Бровку, Аркадия Кулешова, Пимена Панченко, Максима Танка. И, конечно, Петра Машерова, про которого Буравкин говорил, как про человека своей эпохи, человека сложного и противоречивого, но интеллигентного. Говорили о современниках: о Владимире Некляеве («Паэт першакласны. Недарма Барадулін, калі пачынаў гаворку пра сучасную паэзію, звычайна пачынаў з Някляева») и Михасе Скобле, которому Буравкин, когда Михась был в гостях, словно завещал: «Трымайся і не схібі, як дасюль ніколі не схібіў. Ты мой чалавек на гэтай зямлі».

Последний новый год с семьей. Фото: семейный архив Буравкиных

Последний новый год с семьей. Фото: семейный архив Буравкиных

Сожалел же лишь об одном - мог написать больше, чем написал. «Ты калі будзеш разбіраць мае завалы папер, дык убачыш, колькі там зярнят, з якіх нешта магло быць. Магло быць і не адбылося», - сказал Геннадий Николаевич, добавив, что его высокие должности украли у него, как минимум, три книги поэзии. И вот теперь просил, чтобы его последняя книга вышла уже через две недели. Я ничего тогда не ответил, поскольку знал - за этот срок мне не успеть.

«ТАК СЫХОДЗЯЦЬ ПАЭТЫ»

Почерк у Геннадия Николаевича не самый разборчивый, и поначалу многие из стихов я, как ни бился, разобрать не мог. Помогали Юлия Яковлевна и дочка Светлана, а вернувшись из Украины, подключился и Владимир Некляев. Днем обычно мы говорили с Буравкиным под запись час-полтора (на большее у него не было сил), затем я ехал к Некляеву, и мы едва не до ночи сидели над буравкинскими тетрадями…

Как вдруг 26 мая, когда я пришел, Геннадий Николаевич, даже не поздоровавшись, сказал: «Ну, дай мне ў рукі». «Што «дай», Генадзь?» - спросила Юлия Яковлевна. «Кніжку», - подтвердил мою догадку Буравкин. Книги, конечно, не было - тетради были прочитаны-набраны всего наполовину. «Ты не паспеў… Я не дачакаюся…» - Геннадий Николаевич произнес это тяжело и, по-моему, с укором, затем закрыл глаза и отвернулся к стене. Казалось, он перестал дышать, потому что единственное, что удерживало еще его на этом свете (он-то и есть не мог всю последнюю неделю!), - мысль о книге, которую - как он понял теперь - определенно уже не дождется.

Владимир Некляев (справа) редактировал и готовил к печати последнюю книгу своего старшего друга. Фото: семейный архив Владимира Некляева

Владимир Некляев (справа) редактировал и готовил к печати последнюю книгу своего старшего друга. Фото: семейный архив Владимира Некляева

Выйдя от Буравкина, я в отчаянии позвонил директору издательства «Кнігазбор» Геннадию Винярскому: возможно ли издать книгу в одном экземпляре? Это было реально, если верстка будет ни много, ни мало, а завтра утром…

В тот вечер мы сидели с Некляевым над буравкинскими тетрадями до полуночи. А ведь стихи надо было еще доредактировать, о чем просил сам Геннадий Николаевич и чем и занимался в эти дни Некляев. Условились, что окончательную редактуру он пришлет уже ночью, однако ее долго не было, и, по правде сказать, я думал, что Некляев все-таки лег спать, как в третьем часу ночи редактура пришла… Книгу я доделал уже на рассвете, к обеду были готовы верстка и обложка, а к вечеру - и один-единственный экземпляр, вышедший благодаря бизнесмену-меценату Павлу Подкорытову

Единственный экземпляр последней книги поэта успели сделать для него за несколько дней до его смерти.

Единственный экземпляр последней книги поэта успели сделать для него за несколько дней до его смерти.

«Генадзь Мікалаевіч, паспелі», - сказал я тогда. Буравкин взял книгу, казалось, растерянно и, поднеся ее к губам, прошептал: «Малайцы». И позже: «Дзякуй, хлопцы…» Говорил он это, через силу произнося слова и глядя так, будто был с нами, а будто уже нет…

«І трэба было бачыць ягоны твар, калі ён узяў кнігу ў рукі, - напишет впоследствии Некляев. - Гэта было не шчасце ці радасць - цяжка шчасцю ці радасці выявіцца на мяжы жыцця і смерці - гэта было Вялікае Супакаенне. Што жыццё пражыў, як належыць. Зрабіў у ім, што мог. Так сыходзяць паэты».

Одна из последних фотосессий Буравкина. Фото: Сергей Шапран

Одна из последних фотосессий Буравкина. Фото: Сергей Шапран

Это был последний раз, когда я видел Геннадия Николаевича - дождавшись книгу и завершив таким образом свои земные дела, он умер. В последний путь вместе с ним положили в гроб и тот единственный экземпляр его книги под прощальным названием «Нагаварыцца з зоркамі».

А последняя просьба Геннадия Буравкина к живым: «Берагчы Беларусь, прадаўжаць тое, што зрабілі і не дарабілі яе сыны лепшыя. І спадзявацца, што ўсе мы - і тыя, што былі, і тыя, што будуць, і тыя, што ёсць, - усе мы вечныя. Вечныя ў нашай мове, вечныя ў нашай гісторыі, вечныя ў беларускай зямлі, у беларускім слове».

Подпишитесь на новости:
 
Читайте также