2019-06-12T15:48:24+03:00
КП Беларусь

«Иногда приходит такое чувство, что на фронте было даже легче. Там я знал, за что воюю…»

Передаю рассказ отца, Белоногова Валентина Ивановича, инвалида ВОВ, о событиях той поры. Вести рассказ буду от его имени
Поделиться:
Фото: pixabay.comФото: pixabay.com
Изменить размер текста:

«Я родился 8 сентября 1926 года в Могилеве, в рабочем поселке Буйничи, возле шелковой фабрики. Я был третьим, поздним ребенком. Война началась, когда я учился в школе №11. Закончить ее не успел. Детство было очень трудное, мы помогали по хозяйству.

Когда началась война, мой отец был уже пожилым человеком. Он погиб в 1943 году в могилевском гестапо. Подробности его смерти мне не известны: отец был замкнут, угрюм, никому ничего не говорил. Моя мать, Харлинская Анна Францевна, погибла 23 июля 1941 года. Был сильный артобстрел поселка, и жители прятались в церкви. Надо же такому случиться, что рядом не оказалось моего брата Григория, и мама выбежала из церкви его искать. Все произошло на моих глазах, как в замедленном кино. Снаряд ударил в рядом стоящий клен, где в это время пробегала мама. Смерть была мгновенной, изрешетило всю спину.

Еще до смерти матери я стал свидетелем и участником героической обороны Могилева. Пацаны ведь вездесущие: мы побывали во многих местах, не понимая, какую опасность они для нас несут. Мы подносили боеприпасы и сообщали истребительным отрядам о диверсантах, сигнальщиках, коими был наводнен Могилев и пригород. Помню бой на Буйничском поле: оно было сплошь усеяно убитыми немцами и сожженными танками. Наших солдат тоже погибло не меньше. Особенно от немецкой авиации. Впрочем, наши самолеты, хоть их было и меньше, тоже попортили крови немцам. Я как-то прочитал в книге немецкого автора П. Кареля «Взгляд на войну с немецкой стороны» о потерях под Могилевом. Там говорится, что погибло всего чуть больше 200 человек. Откровенное вранье! Только на Буйничском поле их были сотни. А сколько немцев положили в северной части Могилева, возле Пашково и Полыкович!

Однажды мы с братом Гришкой помогли одному лейтенанту отбить атаку, набивали диски к «дегтяреву». Немцы около взвода шли по лугу возле Днепра, и лейтенант ударил фланкирующим огнем сверху. Спрятаться было невозможно, поэтому спаслись немногие. Лейтенант был весь прокопчен солнцем, грязный. Но, глядя на него, я чувствовал бешеную злость на немцев. Правда, как только начался бой, Гришка меня погнал оттуда. Он уже тогда был крепко сбитый подросток и больше понимал. Бои шли повсеместно на подступах ко всему городу. В итоге Могилев, конечно, был взят, но немцы заплатили уж очень большую цену. Город сражался фактически в окружении.

О немцах и оккупации

Скажу откровенно, первые немцы вели себя без зверств, еще не успели замараться кровью простых людей. Помогли вырыть могилу для мамы, дали пару плащ-палаток, в которые завернули ее тело. Угостили несколькими шоколадками, карамелью и пошли дальше. Когда мы ехали в Шалаевку, деревню между Бобруйском и Могилевом, то проезжали группу немцев. Они стояли возле убитого солдата. Было видно, что в голову ему попал крупный осколок. Да еще так, что каску невозможно было снять. Один немец очень плакал и навел на нас автомат, но другие солдаты его быстро остановили.

Самый ад начался в оккупации. В октябре ударили сильные морозы, но снега не было. Как-то вечером, ближе к ночи, мы услышали гул, похожий на стон, который не передать словами. Этот ужас продолжался всю ночь. Страшные звуки издавали тысячи наших военнопленных, согнанных в концлагерь на территории аэродрома (сейчас проспект Шмидта). Практически все они были раздетые, только в летнем обмундировании. Тогда умерло очень много солдат. Особенно черные дни были в 1941 - 1943 гг. Довелось увидеть казнь подпольщиков - тяжелое для меня, пацана, было зрелище. Но молодые ребята мужественно держались.

В оккупацию, во время облав, пришлось спасаться от угона в Германию. И когда попался брат Гришка, а я был избит немецким солдатом, понял: нужно уходить. Оружия я собрал и спрятал достаточно. Его в ярах и рвах с 41-го года очень много осталось, да и останков незахороненных бойцов было достаточно. Мой отец не хотел, чтобы я уходил, мы даже поругались, но я решил непреклонно. На мой аргумент «тебе что, Гриши мало?» отец скрепя сердце согласился. Я видел его в последний раз. Буквально после моего ухода он был арестован по доносу и расстрелян.

В отряд обязательно надо было прийти с оружием, без этого могли и не принять. До него добирался с приключениями, которые могли закончиться гибелью. Сначала был партизанский полк №600, затем нас перебазировали в отряд №346, который дислоцировался в районе деревень Голынка, Матевичи, Людвиково, Колбча, возле речки Ольса. Партизанская жизнь была очень тяжелой. Скудная пища, авитаминоз, острый недостаток одежды зимней, обуви. От недостатка соли ходишь вялый. Казалось, будто даже кости гнулись. Тело было обсыпано десятками фурункулов, невозможно было двигаться! Но задачи нужно было выполнять. То в засаду, то на охрану лагеря, то разрушать и приводить в негодность дороги.

Немцы засылали и своих агентов. В нашем отряде разоблачили одну молодую девушку, завербованную в борисовском гетто. Работала на кухне. У нее в волосах были спрятаны ампулы с ядом. По счастливой случайности все обнаружилось, ее расстреляли. Может, это и жестоко, но она могла вывести из строя весь отряд. Почему сразу не подошла к командиру и не призналась? Никто никакой жалости к ней не испытывал.

При операции "Багратион" мы соединились с войсками в районе Березино. Это не забудется никогда. Крепкие, здоровые солдаты обнимали нас при встрече, угощали всем, что есть. Не знаю, куда только лезло, но мы ели всё, что давали.

Запомнились случаи, когда в рядах пленных немцев оказывались «власовцы» и немцы сами их сдавали. Поистине верно: "доносы любят, доносчиков не терпят". Наши солдаты обходились с ними безжалостно, моментально уничтожали, чтобы и до трибунала дело не доходило. Помню случай, когда вели нескольких полицаев через деревню, так охрана ничего не смогла сделать - их смели с дороги. Деревенские женщины их растерзали. Если захватывали немца и его руки пахли бензином, его немедленно расстреливали как поджигателя.

Побитых немцев было столько, что трудно передать словами. Когда в поселке Березино возле моста через Березину нас построили, чтобы вручить справки о нахождении в отряде, невозможно было дышать. Вся река выше по течению, насколько видит глаз, была забита трупами немцев, и, что интересно, все были голые, почерневшие, распухшие. И понтонеры несколько раз разводили наплавной мост, чтобы они плыли дальше. Кто их считал и захоранивал - одному богу известно. А кто считал тех, кого раздавили танками? Дорога была буквально устелена мундирами немцев, но в этих останках угадывалось то, что было когда-то человеком. 1944 год для немцев стал даже хуже, чем для нас 1941-й.

Когда нас распустили, я вдруг понял, что мне некуда идти. Родителей нет, дома нет, осталась только злость на тех, кто это все натворил. В общем, через военкомат сформировали из нас команду и отправили своим ходом в Козельск, в учебку. Дорога была очень тяжелой. Все везде было разрушено, сожжено, уничтожено. После принятия присяги и сдачи необходимых зачетов сформировали маршевую часть и отправили на фронт. Проехали всю Беларусь, Разгружались ночью, где-то сразу за Белостоком, я оказался в пулеметной роте первым номером станкового пулемета отдельной пулеметной роты 471 сп. 73 с.д. 48 армии. В итоге мы оказались севернее Варшавы на плацдарме, когда форсировали р. Нарев. Наши войска находились в обороне. Мы заняли позиции штрафников. Началась позиционная война.

О быте во время войны

Окопная жизнь, да еще зимой, тяжелая вещь. Промозглый холод, сырость. Зима 1944 - 1945 гг. была такая. Кое-как сварганили землянку на пару человек, чтобы в тепле отогреться. Печечка из жести от патронных цинков и труба из гильз. Нагревалось все моментально. 14 января 1945 года началась мощнейшая артподготовка: земля под нами тряслась, как при сильном землетрясении. Пошли вперед и увидели, как немецкие позиции перепаханы, и сколько было побитых немцев, очень сложно сказать.

Что касается амуниции и обмундирования… Мы снабжались даже лучше, чем немцы, особенно в зимнее время. Правда, об удобстве речь не шла. По сути дела, у нас была одна форма и один вид обуви - сапоги, а зимой валенки, ну еще обмотки с ботинками. У немцев же был предусмотрен ряд форм на разные виды фронтовой жизни. Ходить нам было очень тяжело, нагрузка весила около 50 килограммов: пулемет (32 кг), вещмешок со всем необходимым (еще добрых 10), карабин, гранаты 4 шт.

И еще немецкий солдат на войне пользовался большим рядом привилегий и свобод. Это и отпуск, и возвращение именно в свою часть после излечения в госпитале, и ряд других вещей, о которых советский солдат мог только мечтать. Немцы своих людей бездумно в атаку не бросали. Исключение - это вторая половина войны. У нас же людей не жалели, даже в конце войны, когда уже знали, что победа рядом.

О смерти

К смерти на войне привыкаешь, но когда рядом убивают человека - это все-таки противоестественно. Был у нас один балагур и весельчак, внешне очень похожий на Пушкина. На одном из привалов расположились за земляным валом. Наверное, он оказался в поле зрения немецкого снайпера. Мы лежали рядом, а он рассказывал прибаутки. И тут пуля вошла ему в висок навылет. И все, нет человека. Также я потерял своего друга Сашку Максимова. Он был из Бобруйска. Погиб, можно сказать, из-за глупости нашего лейтенанта. Выдвинул наш расчет вперед в открытое поле. Я попытался оспорить, но от приказа никуда не денешься. Мы легли спиной к спине, глубоко зарывшись в снег и замаскировав пулемет, но, видно, снайпер рассмотрел. Выстрелов практически не было слышно, Сашка только дернулся и затих, навалившись на меня, затем удар мне по голове - и на несколько секунд я потерял сознание. Пуля ударила в спицу, прошла вдоль нее и застряла в железной оси пулемета, а я как раз уперся каской в это колесо. Думаю, немец подумал, что и меня убил.

О первом и последнем боях

Свой первый бой я отчетливо запомнил. Из засады где-то возле деревни Заболотье обстреляли легковую машину. Офицер был изрешечен, а водитель ушел, сколько ни били вслед. Потом выяснилось, что убитый имел высокий чин по снабжению. Наши обчистили его машину и труп полностью, даже сапоги сняли. А что делать? Сами в обносках ходили. Потом убежавший водитель из Княжиц привел немецкую жандармерию, мы еле ушли через сожженную немцами деревню в лес. Был еще ряд боев, прорыв через блокаду в сторону Борисова. Ночь, нервничаем, а еще перед наступлением нас всех покормили вяленым мясом. Когда бежали, такое недержание стояло во время марш-броска! И смех и грех.

Возле реки Лына и случился бой, за который меня потом наградили, но орден Красной Звезды я получил уже после войны. Чем ближе мы подходили к Балтике, тем ожесточеннее немцы сопротивлялись. В одном из боев я получил приказ выдвинуться с расчетом, но задачу выполнить не смог, сразу попал под огонь фаустников. Решил отойти, невзирая на нехорошие последствия для себя. Приказ никто не отменял, и за этим строго следили. Но немцы в этот момент начали контратаку. Все произошло быстро. Я очень удачно расположил пулемет, выждал, когда фашисты скопились, дал непрерывную очередь на всю пулеметную ленту. По сути, это был расстрел. Немцы очень быстро засекли мою позицию и сразу стали бить по тому месту, откуда мы только ушли.

Еще через две недели попали в переплет, который для меня стал последним в войне с немцами. Напоролись на сильный заслон, думали, собьем с ходу. Но где там! Немцы сильно укрепились. Получилось, в одном доме - мы, в другом - немцы, а между нами большой сарай. Немецкий снайпер перебил всех лошадей. Пулеметы захлебывались от очередей. Один наш пулеметный расчет попытался открыть огонь с чердака, но сразу погиб. Наш наводчик долго целился и точным попаданием уничтожил немецкое орудие. Да так, что тело фашиста подлетело в воздух. Затем по приказу лейтенанта я со вторым номером подполз поближе к немцам. До кучи кирпичей добрались удачно, но только я высунул пулемет, немцы сразу разбили кожух и ствол почти до основания. Лейтенант приказал возвращаться. Легко сказать! Расстояние от дома до нас - не больше 10 метров, но их нужно пробежать с разбитым пулеметом, в открытую, то есть под прицелом. Второй номер добежал удачно. Я вроде тоже, но когда остался последний метр, я будто споткнулся. Сразу ничего не почувствовал, а потом увидел свою неестественно вывернутую ногу и развороченное колено. Тут же почувствовал боль и впал в полуобморочное состояние. Пуля прошила и вывернула колено. Когда санитар посмотрел на рану, то сказал: «Все, отвоевался». Почти одновременно ранили в голову нашего лейтенанта.

После Великой Отечественной войны

О наградах тогда как-то не думалось, просто хотелось дожить до Победы. Лейтенант Геннадий Устинов вскоре умер от ран, не приходя в сознание. После первичной обработки ранения в медсанбате, нас перебазировали в госпиталь в Каунас. Сначала мне хотели ампутировать ногу, но пожалели молодого. Сделали операцию, забинтовали всего до горла. Как потом под гипсом тело чесалось - спасу нет! Потом резко проявил себя гнойный аппендицит и начался перитонит. Несколько недель пролежал с распоротым брюхом, из которого вытекала вся дрянь. Но молодой организм победил. Потом пошел на поправку, стал передвигаться с костылями. Победу встретил в госпитале. И как раз 9 мая я впервые пошел без костылей.

После выписки я попал в запасной полк связи. Мы погрузились в эшелоны и поехали на Дальний Восток в состав 1-го Дальневосточного фронта. Ехали два месяца. Но уже настрой был совсем другой. Знали, что это ненадолго. Воевать совершенно не хотелось. Возле станции Гродеково зачитали приказ о том, что СССР объявляет Японии войну. Двигались мы, связисты, немного позади основной массы войск, тянули нитки правительственной связи. Но и здесь пришлось пострелять. Много японцев осталось у нас в тылу, много было смертников и тех, кто сделал себе харакири. В одном доте обнаружили около десятка трупов тех, кто наложил на себя руки, взрезав животы. Тяжелое зрелище. Взяли Муданьцзян, затем Харбин. Война и закончилась. Но мы еще месяца четыре находились в Китае.

Когда мы вышли, то домой нас не отпустили - служить-то оказалось некому. Я стал водителем. За пять лет службы после войны я объездил почти весь Дальний Восток, от Хабаровска до Приморья. Довелось съездить в отпуск в Западную Беларусь, в Козловщину, к сестре Марии и ее семье. Затем снова вернулся в часть. Потом, сколько ни упрашивал меня командир остаться на сверхсрочную, я не захотел.

После демобилизации узнал из газеты, что на минский МАЗ требуются рабочие. Поехал домой в Беларусь. Устроился на работу. Заводская жизнь вспоминается совершенно не так, как предвоенные годы и сама война, где помнится все буквально по дням. Женитьба, затем появились сыновья, и жизнь пролетела очень быстро, но жаловаться я не буду. С течением времени ушла из жизни жена, с которой прожил без малого 58 лет. Иногда приходит такое чувство, что на фронте было даже легче. Там я знал, за что воюю: не за власть, а за свою землю, за безвинно погибших людей. Хочется, чтобы молодые ребята жили счастливо без войн, были добрыми друг к другу».

Отец умер 07.11.2012 года. Умер, как солдат на фронте, не успев попрощаться. Телефон выпал из его руки. И это до конца моих дней будет сидеть у меня в душе, что я не услышал того, что он хотел сказать напоследок.

Передал воспоминания отца Белоногов Александр Валентинович.

Мы ждем ваши письма на электронный адрес: pobeda@phkp.by и на почтовый адрес: 220005 Минск, а/я 192, с пометкой «Награда моего деда».

Очень ждем от вас не только истории, но и фотографии!

Подпишитесь на новости:
 
Читайте также