Звезды

Как Короткевич не хотел подавать руку Кучару, а Якуб Колас - Лукашу Бендэ: живые истории о нашей литературе

Писатели не здоровались за руку не из-за боязни подхватить вирус, а в знак презрения. Представляем вам новую подборку исторических и литературных анекдотов
Владимир Короткевич. Фото: шарж Кастуся Куксо

Владимир Короткевич. Фото: шарж Кастуся Куксо

Традиция не подавать руку при встрече появилась не сегодня и не вчера - так еще полвека назад литераторы выражали презрительное отношение к тем из коллег, кто отличился в мрачные годы сталинщины. И доказательство тому - новая подборка исторических и литературных анекдотов.

Короткевич и Кучар

Владимир Короткевич спускался по лестнице в Союзе писателей, как вдруг увидел, что навстречу ему поднимается критик Алесь Кучар. Короткевич был наслышан о его стукачестве в 1930-е годы и, не желая подавать руки, развернулся и стал подниматься. Но не тут-то было! Кучар догнал его и буквально сунул руку для приветствия. Растерявшись, Короткевич пожал-таки протянутую руку.

Об этом он рассказал потом своему другу поэту Олегу Лойке. И тот, признавшись, что и сам однажды пережил подобное, задался вопросом: «Чаму ж мы не можам, каб такой рукі не крануцца?!»

Диалоги

Алесь Адамович рассказывал, как ездили в Москву два литератора - один, который сидел, и второй, который его посадил. И хоть имен Адамович не назвал, но речь, должно быть, шла о литературных критиках Рыгоре Березкине и Алесе Кучаре.

Алесь Адамович. Фото: шарж Кастуся Куксо

Алесь Адамович. Фото: шарж Кастуся Куксо

Купил, значит, «посадчик» билеты на поезд и говорит:

- Грыша, ты маладзейшы, я сабе ніжняе месца бяру.

- Якое ніжняе?! Дый я з-за цябе на нарах столькі гадоў!..

- Ладна-ладна, я наверх палезу.

Прехали в Москву, заселяются в гостиницу.

- Грыша, тушы святло, ужо дзве гадзіны ночы.

- Дый я з-за цябе столькі кніг не прачытаў!

- Ладна-ладна, прабач.

Чтоб не замараться

Владимир Некляев вспоминал, как, будучи в Москве вместе с Алесем Адамовичем, встретил бывшего заведующего отделом культуры белорусского ЦК Ивана Антоновича - того самого, который говорил Элему Климову, когда он снимал фильм «Иди и смотри» по сценарию Адамовича: «Вы, может, и гений, а я человек ординарный, и я никогда не буду помогать вам». И вот теперь этот самый Антонович, устроившись в Москве профессором, хотел было поздороваться, однако Адамович демонстративно спрятал руки в карманы.

- Что это вы так? - спросил потом Некляев.

- Чтоб не замараться, - ответил Адамович.

Устаревшее слово

Из «Знакаў прыпынку» Владимир Некляева:

«Сапраўдны літаратар і прыстойны чалавек Янка Брыль піша ў «Балючым і дымным», як шукаў тлумачэнне слова данос.

«Палез у слоўнік Ушакова, а потым у Вялікую энцыклапедыю. Аказваецца, спецыфічнае, састарэлае слова. Даносы рабіліся толькі калісьці, на рэвалюцыянераў, а ў гады акупацыі - на камуністаў і камсамольцаў».

Янка Брыль. Фото: шарж Кастуся Куксо

Янка Брыль. Фото: шарж Кастуся Куксо

Вялікая энцыклапедыя тлумачэння гэтага слова ўвогуле Брылю не дала, адаслаўшы яго з 12-га тому ў 15-ы, дзе тлумачыцца «ложный донос». І Брыль, якому добра даліся ў косці сексоты, ускліквае: «Ура! Проста даносаў і проста даносчыкаў ужо няма».

«Сяброўка»

Из книги «Маё жыццё, крах і ўваскрошанне СССР» Станислава Шушкевича:

«У вестыбюлі гасцініцы «Расія» была ў мяне яшчэ адна няпростая сустрэча з беларускай дзіцячай паэткай Эдзі Агняцвет… Мая маці, бацька і Эдзі былі аднакурснікамі і закончылі літаратурны факультэт Вышэйшага педагагічнага інстытута ў Мінску. Маці неаднойчы мне казала, што Эдзі Сямёнаўна - адзіная яе сяброўка, якая засталася з ёю ў самых добрых адносінах пасля зняволення бацькі. Некаторыя іншыя адвярнуліся ад жонкі «ворага народа» або проста перасталі заўважаць. А вось Эдзі не змяніла свайго стаўлення: сустракалася, прыходзіла да нас, маці - да яе і г. д. «Эдзі - прыстойны, вельмі вартасны чалавек», - гаварыла маці.

Потым з высылкі вярнуўся бацька і расказаў наступнае. У турме ад яго патрабавалі напісаць даносы на некалькіх чалавек. Абяцалі за гэта вызваліць. Бацька катэгарычна адмовіўся. Яго пачалі пераконваць: не будзь святым, усе так робяць. Маўляў, такі крок - узаемавыгодны. Усіх пастрашаць і адпусцяць на свабоду. Бацька не паверыў і працягваў адмаўляцца. Тады следчы паказаў даносы на яго, напісаныя Эдзі Каган (Агняцвет) і Алесем (Айзікам) Кучарам. Следчы сказаў: напішаш на ўсіх, выйдзеш на волю, усе разам зберыцёся і пасмяецеся ўволю. Мы ўсіх адпусцім і справы вашыя закрыем. Бацька адмовіўся.

Станислав Шушкевич. Фото: шарж Кастуся Куксо

Станислав Шушкевич. Фото: шарж Кастуся Куксо

Што мог адказаць я Эдзі Сямёнаўне ў вестыбюлі гасцініцы «Расія», калі яна перажывала: «Ну што ж гэта ваш тата пра мяне гаворыць?»

«Была комсомолкой…»

Репрессированные белорусский писатель Алесь Пальчевский и ставшая в сибирской ссылке его женой грузинская артистка Тамара Цулукидзе рассказывали, как, отпуская на свободу, им велели: возвращайтесь домой и не ищите виновных, не мстите око за око. И они в самом деле виновных не искали и никому не мстили. В отличие от грузин, которые после освобождения требовали открытого суда над стукачами и палачами. Тот суд транслировался по радио на заполненную многотысячной толпой площадь.

Однако и в Тбилиси это был один лишь процесс. В Минске произошла только попытка чего-то подобного. Тогда поэт Микола Хведарович обратился в бюро Союза писателей: «Не могу находиться в одной организации с Эди Огнцевет, которая...» - и так далее.

«Я был на том закрытом партийном собрании, - вспоминал журналист Роман Ярохин. - Помню кипевшего Хведаровича, помню по-цыгански пламеневшего Андрея Макаенка, помню плачущую Эди Огнецвет: «Была комсомолкой, нас заставляли...»

Чем закончилось то собрание? Как и рекомендовал руководству СП секретарь ЦК КПБ Тимофей Горбунов: «Ну, дайте выговор, к чему раздувать?» - вынесли строгий выговор. За исключение проголосовало на один голос меньше.

Эди Огнецвет. Фото: шарж Кастуся Куксо

Эди Огнецвет. Фото: шарж Кастуся Куксо

Третья категория

Вообще говоря, в пору сталинских репрессий писатели делились на три категории: на тех, кто садился и писал, на тех, кто писал и садился, и на тех, кто садился и писал, чтобы посадить других. Критик Лукаш Бендэ был из числа последних. Еще со сталинских времен к его имени надежно приклеилось определение «крытык-аглабельшчык». Под названием «Дырыжор аглобляй» газета «Звязда» в 1930-е годы опубликовала статью, а «ЛіМ» напечатал шарж, на котором шествие писателей на Парнас замыкал Бендэ с дубиной.

Хотя, связав судьбу не только с литературой, но и с НКВД, литературный критик Бендэ ходил, конечно, не с дубиной и не с оглоблей, а с пистолетом на правом боку.

«Доказы вінаватасці»

Борис Саченко пересказывал историю репрессированного в 1930-е годы литератора:

- Помню, сеў я вячэраць. Стук у дзверы. Я адчыніў. На парозе стаяць двое. Некалькі гадзін поркаліся ў маіх рукапісах, кнігах, рэчах. Два мяшкі напакавалі «доказамі маёй вінаватасці». Ні машыны, ні падводы не было. Давялося на сабе ўсё гэта валачы. Уявіце: ідуць гэтых двое, ідзём мы з жонкаю і нясём самі на сабе «рэчавыя доказы вінаватасці», якой не было…

Освобожденный спустя годы, этот писатель побывал в ленинградской квартире Лукаша Бендэ, которая вся была заставлена папками и книгами, включая рукописи неизданных книг Владимира Дубовки, Язэпа Пущи, Максима Горецкого, Владимира Жилки. Они и стояли-то в том же порядке, как были арестованы их авторы. Нашлась и невышедшая рукопись этого писателя.

Когда репрессированные авторы возвращались из тюрем и лагерей, Бендэ продавал им рукописи их книг, конфискованные при аресте.

Сомнительное предложение

- Я хочу предложить вам сотрудничество, - неожиданно сказал Лукаш Бендэ литературному критику Юлиану Пширкову. - Моя работа про Якуба Коласа доведена до 1945 года, а вы доведите ее до 1956-го, и мы опубликуем книгу под нашими фамилиями.

Дипломатично поблагодарив за оказанную «честь», Пширков отказался:

- Я не подписываюсь под чужими работами. И, кроме того, не уверен, что кто-нибудь из моих друзей подаст мне руку на следующий день после того, как эта книга выйдет за двумя фамилиями.

Рекомендация

Когда Юлиан Пширков спросил однажды о Бендэ у Якуба Коласа, тот ответил:

- Нашы нашчадкі не толькі паспачуваюць нам, а яшчэ і сурова асудзяць, што з падобнымі людзьмі мы жылі, нават віталіся і падавалі ім руку.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

«Когда начинал писать книгу о Быкове, по-белорусски не говорил». Сергей Шапран рассказывает неизвестное о своих собеседниках - Цое, Шевчуке, Гурченко и Быкове (читать далее)

Как Быков водку «Сівыя коні» выпустил. Исследователь белорусской литературы Сергей Шапран готовит к печати вторую книгу белорусских исторических анекдотов. Публикуем отрывки из нее (читать далее)